MENU
Главная » 2017 » Февраль » 22 » Язык политологии и ускользающая реальность
07:07
Язык политологии и ускользающая реальность

Социальная политика

Язык политологии и ускользающая реальность

Сегодня мы все поражаемся непредсказуемости политического процесса в России . любые начинания основных политических акторов неизменно вызывают "эффект бумеранга", лишь усугубляя общий кризис. Аналитики могли бы при этом ссылаться на невосприимчивость практических деяний к рекомендациям политической теории, если бы сама теория не демонстрировала столь же удручающую беспомощность понимания и прогнозирования.

Вероятно, здесь стоит разделить познавательную ситуацию, касающуюся политической науки как таковой, с одной стороны, и ситуацию, складывающуюся в России, - с другой. Везде политическая история ведет себя как игрок, в запасе у которого бесконечное число ходов: рано или поздно возникает ситуация, когда данному политическому актору оказывается нечем ответить на вызов, тогда его сменяют другие. Словом, история, для того чтобы длиться и развиваться, должна превышать стратегические возможности тех или иных политических субъектов и обслуживающей их науки. Всякий дискурс посягает на свободу и открытость истории и потому в принципе не может не быть ограниченным.

Правда, это положение не снимает одного парадокса: почему в современных интеллектуализированных и сциентизированых обществах результаты политических акций оказываются более неожиданными, чем когда-либо прежде. Объяснение этого может быть дано либо в линейной перспективе - ссылкой на то, что каждая новая ступень развития повышает сложность общественно-политического процесса, либо в цикличной - посредством ссылки на переходный и потому особо нестабильный характер нашей эпохи.

Парадокс нашего объяснения современного эпистемологического кризиса связан с инверсией известной формулы Ф. Бэкона "знание есть власть". Английский философ имел в виду, что, познавая мир, мы умножаем свою власть над ним. Справедливо и обратное: получая власть над тем или иным объектом, мы делаем его "более познаваемым", предсказуемым для нас. Ясно, что при этом мы подавляем свободное многообразие объекта: наша власть выступает как редукционистская деятельность, как процедура упрощения подвластного нам мира. Наша гипотеза относительно источника современной "эпистемологической растерянности" состоит, таким образом, в следующем: кризис познания, создавший эффект "ускользающей реальности", вызван кризисом власти в современном мире. Сбросивший обручи власти мир стал значительно более разнообразным, непредсказуемым. Уровни эпистемологического кризиса совпадают с уровнями, на которых прослеживается кризис власти.

Эпистемологический кризис, наблюдаемый в политологии сегодня, заведомо выходит за пределы субъективных факторов, касающихся научного сообщества. Он связан с кризисом власти в широком, постмодернистском смысле - как энергетического поля, сообщающего определенный вектор (направление) процессам, совершающимся в мире. Глобальный кризис власти превращает мир направленных процессов во Вселенную, где альтернативы становятся едва ли не равновероятными, а потому и ускользающими от предвидения.

На каких же уровнях и в каких формах проявляется кризис властного, организующего начала в мире? Где-то на рубеже 60-70-х гг. на двух великих равнинах, являющихся сосредоточением мировой власти, - североамериканской и евразийской (российско-советской) - стало ощущаться затухание "плавильных котлов", переплавляющих этносы в единый американский или единый советский народ. В США "плавильный котел" переплавлял этносы по господствующей англо-саксонской модели. Североамериканское общество функционировало как механизм, воспроизводящий в массовом масштабе особый тип личности, - личность, мыслящую целерационально (М.Вебер), ориентированную не столько на ценности, сколько на материальные интересы. Этот экономикоцентризм мышления является основной презумпцией всей западной политической теории.

Без четкого разграничения ориентации на интересы (которые являются индивидуальными по существу) и ориентации на ценности (всегда отражающие ту или иную коллективную идентичность) нет ни западного политического процесса, ни западной политической науки. Переплавка коллективных этносов в общество единого среднего класса, ячейкой которого является самодеятельный и прагматически ориентированный индивид, - вот вектор движения американского социума и американской истории. Главная забота этого социума - по возможности ослабить наблюдаемую корреляцию между стартовой коллективной принадлежностью (классовой, этнической, конфессиональной) и индивидуальным успехом. Только в этом случае "плавильный котел" работает эффективно.

Что же произошло на рубеже 60-70-х гг. как раз тогда, когда программа "великого общества" дала первые плоды и указанная корреляция (в особенности по расовому критерию) в самом деле заметно ослабела? Почему именно в эти годы намечается переход от автомарно-номиналистической модели общества как совокупности автономных индивидов к обществу "слоеного пирога", в котором индивиды сплачиваются в устойчивые субкультурные общности, связанные не столько по социально-экономическому критерию интереса, сколько по социокультурному критерию ценности? Имеем ли мы здесь дело с описанным социологами "постэкономическим человеком", с нарушением демографического баланса между англосаксами и "цветными", с сопутствующим ослаблением социокультурной гегемонии первых, или с чем-то еще? Так или иначе, возникает вопрос: остается ли общество, утрачивающее привычную социокультурную доминанту, прежним в основных своих параметрах? Разумеется, если общество понимать как технико-экономический механизм, нейтральный в ценностно-культурном отношении, то проблема снимается. Западное, и в первую очередь американское, общество привыкло жить в условиях плюрализма интересов, но монизма ценностей (так называемого консенсуса по поводу базовых ценностей). Вся западная политическая система есть механизм сбалансирования интересов, но не ценностей. В условиях актуализации ценностного плюрализма система консенсуса неизбежно будет давать сбои, что усилит эффект "ускользающей" - неуправляемой, а потому и непредсказуемой - реальности.

Практически одновременно на другом конце земного шара, на североевразийской равнине, также начал остывать "плавильный котел". Культурно нейтральный "советский человек" стал проявлять неожиданный интерес к проблемам религиозно-этнических, цивилизационных "корней", культурных истоков и т.п. Переплавка культур в тигле социалистической индустриализации в свое время выступала воплощением Прогресса. Носители этнической идентичности воспринимались под знаком отсталости, как "вчерашние люди". Но уже у второго послевоенного поколения знаки отсталости и престижности стали меняться местами. Наша эпоха находится примерно в таких же отношениях с недавно ушедшей, как европейский романтизм с эпохой Просвещения. Романтики тоже отвергли умозрительно-догматический универсализм просветителей, тоже индивидуализировали историю своего народа, уникальность которой стала восприниматься не как пережиток, но как ценность. Но индивидуальная, ценностно окрашенная и ориентированная история не укладывается в шаблоны "всеобщих закономерностей", бросает вызов теории.

Основное недоразумение нашей постсоветской истории состоит в том, что многие народы бывшего Советского Союза, отвергнув универсалии советизации, на первых порах приняли универсалии вестернизации. Поэтому и Западу казалось, что уход из Союза автоматически означает движение на Запад. Это недоразумение уже рассеивается. Западу предстоит понять, что кризис СССР - это в конечном счете и кризис Запада, банкротство великой письменной традиции, которая начиная с Нового времени объединяла культуры и этносы, создавала облик "европейского человечества" и тяготеющей к нему мировой периферии. Реванш малых этнических традиций есть, по существу, реставрация древнего языческого многобожия - вызов "осевому времени", открывшему великую общецивилизационную перспективу.

По сути дела, СССР был форпостом Запада в Евразии, держателем великой письменной традиции европейского происхождения, хотя и видоизмененной в духе местных запросов. Крах СССР знаменует выпадение весьма значительной части мира из-под влияния великих письменных традиций, сформированных в классическую эпоху на Западе. Итогом этого станет не вестернизация по "правильному", либеральному образцу, а активизация Востока в еще непредсказуемых формах. В этом смысле можно сравнить "холодную войну" между СССР и Западом с Пелопоннесской войной, итогом которой стали закат античного европоцентризма, ослабление Греции перед лицом "варваров". Речь не о том, чтобы отождествлять вероятный реванш Востока (мусульманского, с одной стороны, конфуцианско-буддийского - с другой) с волной варварства. Весьма вероятно, что в отдаленной перспективе это даст человечеству новые шансы. Но для современного европеизированного поколения, как и для европеизированной науки, это означает начало длительного периода непредсказуемости, жизнь в мире, лишенном прежних ориентиров.

Язык политологии и ускользающая реальность

Крах великой письменной традиции означает также реванш локализма над центризмом: город больше не ведет за собой деревню, центры - провинцию. Носители письменной традиции в культуре выступали как референтные группы для остальных: к их мнению прислушивались, их поведение копировали. Так работал механизм социокультурного управления нацией; центр как носитель эталонной культуры управлял сознанием народа. У нас носители письменной традиции дважды в XX в. обманули нацию: сначала по поводу светлого коммунистического будущего, затем светлого либерально-буржуазного будущего. В результате центр утратил свой статус социокультурного лидера - носителя великого цивилизационного текста. Отныне в глазах окраин он выступает как носитель хаоса, как воплощение дестабилизующих начал. Отсюда стратегия дистанцирования по отношению к нему: центростремительная ориентация в культуре сменяется центробежной. В этих условиях прежняя социологическая презумпция (более развитые регионы и слои указывают менее развитым их завтрашний день) уже не работает, предвидение и прогнозирование становятся проблематичными.

Следует упомянуть, может быть, о главном факторе глобальной непредсказуемости - утрате общечеловеческой перспективы, связанной с воцарением постмодернизма. Европоцентричный модернизм верил в единые исторические судьбы человечества, хотя и понимал это весьма односторонне. Он выстраивал иерархию мировых культур, в которой все отличное от Запада воспринималось как пережиток прошлого. Плюрализм культур в пространстве подменялся иерархией во времени. С этим, собственно, связаны такие ключевые для западной политической науки понятия, как "модернизация", "вестернизапия", "догоняющее развитие" и т. п. Этому европоцентричному самомнению нанесла чувствительный урон культурологическая эстетика. Этнографы, культурологи, культурные антропологи открыли великое многообразие культуры и увидели в этом ценность, в первую очередь эстетическую. Однако на наших глазах левый культуроцентризм, склонный противопоставлять механическому Западу богатую органику Востока и Юга, превращается в правый, неомальтузианский, едва ли не расистский. Появилась новая концепция "золотого миллиарда": человечество стали делить на вырвавшееся вперед постиндустриальное меньшинство и навсегда обреченное большинство, которому дорога в постиндустриальное общество заказана по причине принципиальной ограниченности земных ресурсов и угрозы экологической катастрофы. Таким образом, постмодернизм открыл многообразие культур и плюрализм цивилизаций, как оказалось, только для того, чтобы закрыть общечеловеческую перспективу.

Язык политологии и ускользающая реальность

Постмодернисты третируют европоцентризм, униформизм, отбрасывают все утопии закономерно наступающего будущего и управляемого настоящего. Все это выгодно отличает их от модернистов по культурно-эстетическим критериям. Но если эксплицировать заложенные в постмодернизме политические установки, то оказывается, что плюрализм культурно-исторических типов реабилитирован только для того, чтобы загнать все незападное человечество в своего рода резервацию, изолировать его от "золотого миллиарда", прорвавшегося в эпоху постиндустриального изобилия. Здесь мы имеет дело с невиданной еще ревизией гуманистических ценностей, унаследованных от великих эпох Ренессанса, Реформации и Просвещения. Если постмодернизм утвердит себя в качестве не только культурологического феномена, но последовательно реализуется в мироустроительных установках Запада, в стратегиях его геополитики, то мы вскоре будем иметь совершенно иную картину мира, отличную от тех перспектив, которые рисовали ведущие идеологи классической эпохи, - от либерализма до коммунизма.

Вы также можете посмотреть следующие статьи:

Категория: ИСТОРИЯ | Просмотров: 80 | Добавил: haka213557 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar