MENU
Главная » 2017 » Февраль » 22 » Язык исторической науки
07:06
Язык исторической науки

Проблема понимания, с тех пор как ее поставил В. Дильтей, решалась множеством наук и научных направлений. Ряд аспектов этой проблемы изучается в пространстве интеллектуальной истории, тяготеющей к междисциплинарности. Междисциплинарный подход позволяет современной исторической науке изучать прошлое в режиме диалога. В такой ситуации источники перестают быть просто информаторами о состоянии прошлых культур — их авторы становятся собеседниками, участниками диалога.

Одной из важнейших проблем, возникающих на «стыках» культур, является проблема языка. Французский мыслитель XVI века Жан Воден считал, что история заключает в себе все науки, но только изложенные понятным ( выделено мною. - М. П .) и неспециалисту языком. Означает ли это, что язык историка максимально упрощен и приближен к обыденному языку? В чем же тогда специфика языка исторической науки? И нуждаются ли категории, заимствованные у других наук в какой-либо историзации, то есть в приспособлении к имеющимся в арсенале исторических наук?

Социологи и лингвисты склонны утверждать, что слова имеют свою собственную жизнь и влияние. Всякое использование языка предполагает воздействующий эффект, поэтому язык становится инструментом социальной власти. Образ языка как инструмента когда-то использовал П.А. Вяземский. Сравнивая язык со скрипкой, он заметил, что посредственность в них одинаково неуместна. И Вяземский, и Пушкин, и Баратынский считали русский литературный язык 1830-х годов еще не подготовленным для выражения философской и политической мысли, сетовали на недостаточность русского «метафизического языка» — так они называли язык отвлеченных понятий 1 .

Теоретические принципы науки

С тех пор, естественно, многое изменилось. Уже в XIX веке язык таких историков, как Н.М. Карамзин и СМ. Соловьев, Т.Н. Грановский и Н.И. Кареев, и особенно В.О. Ключевский, достиг невиданных научных вершин, будучи при этом весьма понятным множеству поколений. XX век добавил к ним «тексты невиданной скуки» (выражение М. Мамардашвили), тексты без причинных связей, лишенные смысла и логики. Язык в его соотнесении с мышлением как раз является средоточием смысла. На эту связь указывает этимология русского слова «с-мысл». Смысл — это то, что соотнесено с

Теоретическая зрелость любой науки зависит от развития ее понятийного аппарата. В понятиях, применяемых историками, фиксируется логика развития исторических явлений и процессов. При этом понятия могут быть точными, приблизительными и неясно сформулированными. Есть понятия, обозначающие один и тот же предмет, но имеющие различное содержание в понимании разных научных школ. В исторической науке существуют понятия, отражающие прежние идеи о будущем, например, «тысячелетнее царство» средневековых мыслителей, «царство разума» просветителей, «тысячелетний рейх» нацистских идеологов и др. Это понятия с нулевым объемом. Взаимопониманию историков мешает недостаточная общезначимость исторических понятий, вызванная тем, что понятия, прямо заимствованные из источников, то есть наиболее точные и адекватные изучаемой эпохе, имеют точный смысл только в ее рамках. Историки, занимающиеся изучением других эпох, могут понять смысл данных понятий в искаженном виде, а для современных читателей исторической литературы подобная терминология окажется и вовсе архаичной.

С другой стороны, современный литературный язык мало способен передать своеобразие отдаленных эпох. Культурологами подмечен парадокс историзма. Он состоит в том, что чем тщательнее и последовательнее исследователь намерен заставить далекую эпоху говорить с ним на ее собственном языке, тем больше такой язык требует перевода на язык, современный историку, и тем принудительней сказывается роль современного понятийного арсенала.

Конечно, с античных времен сложился некий терминологический костяк теоретического осмысления истории. Без определенной неизменности категориальной структуры мы не могли бы адекватно понять не только Аристотеля и Платона, ной Канта с Гегелем. В то же время не требует особого доказательства тот факт, что многие научные споры возникают из-за непонимания или из различного толкования смысла слов, запечатленных на бумаге. Декарт считал, что, «верно определяя слова», наука освободит мир от половины недоразумений. Члены Венского кружка — основатели школы логического позитивизма — считали, что почти все проблемы в обществе порождены неопределенностью понятий, терминов и слов. А. Тойнби полагал, что история языка - это конспект истории общества. Слова, как и люди, имеют возраст, научные термины могут устаревать, нуждаются в «лечении», что, собственно, и означает, с одной стороны, увеличение терминологической

Язык исторической науки

нагрузки, а с другой — прояснение смысла и сущности того реального исторического феномена, который обозначается тем или иным понятием. В любой области науки время от времени возникает необходимость некоторой ревизии понятий, необходимость избавления от синдрома «вавилонской башни», порожденного увеличением информационных потоков, расширением научного дискурса. Еще с XIX века на лидерство в этом процессе претендует Германия. Именно в Германии сложилась академическая школа «истории понятий» (Begriffsgeschichte), оказавшая серьезное влияние на понятийно-категориальный аппарат социальных и гуманитарных наук Запада. Отправной посылкой в распространенной ныне методологии анализа понятий является постулат о том, что именно понятие определяет строй предложения, а не наоборот. Вопрос «что это значит? » — главный вопрос для семиотики вообще, в том числе и для исторической семиотики.

Известный литературовед и лингвист Б.М. Гаспаров, изучавший коммуникативный и духовно-творческий аспекты языковой деятельности, не считает язык «слаженным механизмом». Язык, по Гаспарову, это — гигантский конгломерат, находящийся в состоянии постоянного движения и изменения 5. Структуралисты называют язык целостной системой, полагая ее завершенной в каждый конкретный момент, вне зависимости оттого, что было изменено в нем за момент до этого. Если Гаспаров допускает лишь «структурированные вкрапления»в языковое существование, то, по Лотману, тексты — это структурированная, субъективная реальность, преломленная под определенным углом зрения. Лотман полагал, что текст и его воспринимающий приспосабливаются друг к друга, ищут друг друга 6 .

Согласно Р. Барту, всякое прочтение текста не «конструирует», а напротив, «деконструирует» его. Барт критикует «объективное значение» и «определенность» чего бы то ни было как принципа: «Текст множественен. Это не значит, что он обладает несколькими смыслами, но что он сам есть воплощенная множественность смысла» 7. Занимаясь деконструкцией текстов Руссо о языке, Деррида показывает, как текст подавляет то, что противоречит его доводам, но одновременно оставляет внимательному читателю возможность проследить за тем, что именно подавляется.

Терминологические споры особенно полезны тем, что ярче высвечивают границу между сферой уже объясненного знания и сферой недостаточного понимания. Некоторые авторы даже употребляют термин «презумпция непонимания», полагая, что, сказав себе: «я не понимаю», ученый в итоге сможет добыть более глубокое знание, нежели пребывая в уверенности понимания. Иначе говоря, «презумпция непонимания» не только не мешает реальному пониманию, но, напротив, помогает его расширить, сделать более сознательным, вырабатывает культуру постановки новых вопросов, фокусирует мыслительный материал вокруг назревших проблем. Однако в истории науки есть масса примеров тупикового исхода терминологических споров,

объясняемого парадоксальной природой любого сложного исторического явления. Эту парадоксальность когда-то подметил Спиноза, говоривший, что «всякое определение есть ограничение», потому что оно исключает другие связи данного явления. Философ М. Мамардашвили обращал внимание на малую эффективность споров вокруг какого-либо «изма», относилось ли это к марксизму, национализму, тоталитаризму и пр. Множится число определяющих понятий такого «изма», но его классификация при этом не проясняется. По мнению историка П. Рахшмира, попытки дать всеобъемлющее определение любому «изму» заведомо обречены на неудачу, ибо явления, стоящие за «измами», слишком широки и многообразны, чтобы уместиться в прокрустово ложе какой-то формулы 8 .

Федор Квитко о патриотизме, культуре и истории

Категория: ИСТОРИЯ | Просмотров: 108 | Добавил: haka213557 | Рейтинг: 2.0/1
Всего комментариев: 0
avatar